На прошлой неделе в Мюнхене проходила Конференция по безопасности. В рамках этой конференции уже третий год подряд Университет Людвига Максимилиана (Мюнхен), Украинский католический университет (Львов) и Университет Нотр-Дам (Индиана, США) организуют особый симпозиум, собирающий представителей академического сообщества, политиков, журналистов, представителей церкви. В этом году тема симпозиума была заявлена как Russia’s Hybrid War and Dissolution of Truth: Reclaiming Foundations of Security and Just Peace (Гибридная война России и размывание истины: восстановление основ безопасности и справедливого мира).

Наш коллега Алексей Каменских принял участие в симпозиуме и 11 февраля выступил с докладом на круглом столе, посвящённом использованию «исторических» аргументов в российской военной пропаганде.

Ниже публикуем текст его доклада.

——————————————————————————————

Дамы и господа,

Для меня большая честь представить здесь некоторые мои наблюдения и рефлексии об использовании российскими политическими элитами квазиисторической риторики.

В обширном поле текстов, использующих «историческую аргументацию» для концептуализации и легитимации агрессии России против Украины — текстов вербальных и визуальных, представленных речами пропагандистов и музейными экспозициями, квазинаучными сочинениями провластных историков и настенными календарями, которые развешивают в детских садах, — выделяется особый дискурсивный комплекс, играющий в информационном оформлении текущей войны особую роль. Это так называемые «исторические лекции Путина».

Я имею в виду в первую очередь четыре текста, маркированные непосредственно именем человека, называющего себя президентом Российской Федерации. Если перечислить их в «исторической последовательности», это

1) появившаяся в июле 2021 года на кремлёвском сайте статья «О историческом единстве русских и украинцев»;

2) и 3): две речи Путина — первая, связанная с признанием «независимости» «лнр» и «днр» 21 февраля 2022, и вторая — речь, прозвучавшая ранним утром 24 февраля того же года и послужившая объявлением о развязывании полномасштабной войны против Украины;

4) наконец, это «историческая» (и основная) часть интервью Путина Такеру Карлсону 9 февраля 2024 г., долженствующая служить ответом на вопрос журналиста о причинах нападения на Украину.

Эти тексты крайне неоднородны по стилю и степени риторической проработанности. Однако они содержат устойчивый ряд тропов, призванных служить концептуализации и легитимации агрессивной войны.

Каково значение «исторических лекций Путина» в общем комплексе средств российской военной пропаганды? — Несмотря на то, что эти тексты не выдерживают никакой критики с точки зрения исторической когерентности и могут рассматриваться как образчик «паранойяльного бреда» (Борис Херсонский), значение того типа исторического дискурса, который продуцируется Путиным, в силу занимаемого этим человеком положения выходит далеко за пределы его собственных личных обстоятельств и во многом определяет мемориальную политику в масштабах страны. На обоснование выдвигаемых Путиным заявлений об историческом прошлом работают научные институции (пример: опубликованная Федеральным архивным агентством РФ и Российским гуманитарным университетом «антология» Об историческом единстве русских и украинцев: Документы / отв. ред. А. Н. Артизов. М.: Фонд «Связь эпох», 2023. 800 стр.); известно, что на просмотр записи интервью Путина Такеру Карлсону автобусами привозили в кинотеатры школьников. «Путинский исторический дискурс» тиражируется и транслируется армиями «z-пропагандистов».

Насколько хорошо исследованы эти тексты? — Появление статьи «О историческом единстве…» и публикация интервью Путина Такеру Карлсону вызвали вал критических публикаций на английском, немецком, украинском и русском языках (см. библиографию в моей статье “«Специальная историческая операция»: попытка нарратологического анализа интервью В. Путина Т. Карлсону”, Историческая экспертиза, 2.2024, 93-105).

Однако, пожалуй, только в недавно вышедшей работе Риккардо Николози «Военная риторика Путина» (на русском: Freedom Letters, 2025; оригинальное издание: Riccardo Nicolosi, Putins Kriegsrhetorik. Konstanz univ. press, 2025) ставятся вопросы о том, как устроена путинская риторика и чтó делает её эффективной.

Работа с риторикой путинских «исторических лекций» ставит перед исследователем четыре группы вопросов — исследовательских и практических:

1) Прежде всего, это вопросы о функциях такого «апеллирования к истории» (говоря попросту: зачем он это делает?). Не странно ли, что на прямой вопрос журналиста «Господин президент, зачем Вы напали на Украину 24 февраля?» — следует часовая лекция, начинающаяся с квази-летописного рассказа о призвании новгородцами варягов в 862 году?

2) Далее, это вопросы о структуре аргументации: как она, эта аргументация устроена?

3) Связанные с этим — вопросы о способах её работы: почему она эффективна (по крайней мере, по отношению к внутренней, российской аудитории, но на практике — далеко не только к внутренней и не только российской)? Какие именно средства убеждения в ней используются?

4) Наконец, уже не исследовательский, а сугубо практический вопрос: как мы можем противостоять этой риторике? Как с нею бороться?

Представляется, что наиболее адекватный метод исследования материалов «путинских исторических лекций» — это тропологический и нарратологический анализ схем исторического воображения и основанных на них аргументах, опирающийся, в первую очередь, на работы Хейдена Уайта.

Подробный анализ одной из таких «исторических лекций Путина», а именно — интервью Такеру Карлсону, — представлен мною в упоминавшейся выше статье, опубликованной в «Исторической экспертизе». Здесь кратко суммирую основные выводы, к которым прихожу в ходе исследования «путинской исторической риторики».

«Исторический метод» Путина представляет собой род мимикрии. Перед нами — тип дискурса, который можно представить на примере пространственной трёхуровневой или трёхслойной модели.

1. Внешний, поверхностный слой путинского «исторического дискурса» — это исторический нарратив в узком, собственном смысле, то есть набор крайне тенденциозно отобранных исторических сведений (событий, имен, дат), благодаря которому выстраивается нарративная последовательность, имеющая для неспециалиста вид убедительного, научно фундированного повествования.

2. Но это повествование служит лишь средством артикуляции для серии тропов, образующих второй, более глубокий уровень дискурса. Это заговора враждебных внешних сил (поляков, австрийцев, американцев и т.д.), тропы соблазнения, неблагодарности, противопоставления естественного искусственному и другие.

Помимо тропов, на этом структурном уровне можно заметить искусное использование

— узнаваемых любым русскоязычным человеком «общих мест» (в том смысле, в котором говорит о них Светлана Бойм в своей Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994), а также

— специфического механизма подмены — замещающей исторической аналогии, позволяющей описывать текущую войну в терминах и образах, связанных со Второй мировой войной (точнее, «Великой Отечественной», в терминах российской публичной речи), Холодной войной или с реалиями Российской империи.

Именно эти тропы, общие места и механизм замещающей исторической аналогии наделяют «путинский исторический дискурс» аргументативной силой.

3. Наконец, в ядре, в основании путинского «исторического дискурса» обнаруживается крайне простой конструкт, который может быть артикулирован в виде максимы: «Украинцы — это русские, это органическая часть ‘Российского государства’ и поэтому [именно в этом заключается действительная функция такого конструкта!] на них должна распространяться его [точнее, моя, Путина] власть». Иными словами, основу путинского «исторического дискурса» составляет чистое, иррациональное «я хочу!» (обладать, уничтожить). Все иные уровни дискурса служат лишь средствами выражения этого стремления.

Всё это позволяет определить «исторический дискурс» Путина как форму квазиисторической мимикрии, или как «специальную военно-историческую операцию» — одно из важных измерений длящейся агрессивной войны.

Алексей Каменских, Мемориал Пермь – Европа, Университет Иоганна Гутенберга (Майнц)