Начало полномасштабной войны России против Украины для многих, и для меня в том числе, оказалось шоком. Произошло то, чего не должно и не могло произойти. Прогнозы политических аналитиков, которые, рассматривая российское руководство как рациональных политических акторов, ещё недавно в массе своей говорили о невозможности такой войны, оказались несостоятельны. Однако... неделя за неделей, месяц за месяцем длящейся войны мы словно бы привыкали к ней. И то, что ещё недавно казалось невозможным, многими теперь воспринимается едва ли не как естественное: Россия «всего лишь» вернулась к своей «исконной», «естественной» роли агрессора.
Мне хотелось бы предложить несколько иной взгляд на то, как стала возможной эта война — война, пользующаяся пусть не тотальной, но безусловно массовой поддержкой россиян, — и какую роль в ряду условий этой возможности сыграла мемориальная политика (в особенности, политика памяти о недавнем советском прошлом). Мне представляется, что такой анализ мемориальных политик открывает сложную и динамичную историю политической борьбы, результат которой на каждом из её этапов, в каждой её точке был далеко не предрешён.
Материалы и рефлексии, ставшие основанием этого выступления, собирались на протяжении моих последних восьми лет жизни в России, вплоть до вынужденной эмиграции в марте 2022 года, в ходе непрерывных обсуждений с коллегами и друзьями из Украины и России, работы в качестве члена правления Пермского регионального отделения общества "Мемориал" и доцента Высшей школы экономики, преподающего курсы "Memory studies" и "Публичная история", работе в Пермской городской комиссии по увековечению памяти жертв политических репрессий. — Исследования по этим темам я продолжаю и в эмиграции, в качестве научного сотрудника Университета Иоганна Гутенберга в Майнце.
Если оценивать постсоветскую историю России с позиций теории мнемонических режимов Майкла Бернхарда и Яна Кубика, придётся констатировать, что за неполные четыре десятилетия в стране сменились все возможные типы таких режимов. Pillarized regime, сложившийся в начале 90-х, как результат попыток строить новое государство на основе непростого консенсуса позиций мнемонических акторов относительно прошлого страны при условии признания примата ценностей человеческого достоинства и жизни, — в 2012/14 гг. сменяется "расколотым", splitted режимом, в котором деятельность сторонников радикально антисталинистского взгляда на события недавнего прошлого, ассоциирующегося в первую очередь с активистами общества «Мемориал», но представленного в действительности широким кругом независимых исследователей, журналистов, правозащитников, школьных и университетских преподавателей, сталкивается со всё более уверенно утверждающейся позицией «этатистов», стремящихся извлечь из событий и образов прошлого аргументы к праву государства распоряжаться жизнью своих «подданных» сейчас, в настоящем. С ликвидацией зимой 2021/22 годов двух ведущих организаций общества «Мемориал», началом полномасштабного вторжения в Украину и принятия пакета законов о военной цензуре в России устанавливается "унифицированный", unified мнемонический режим, при котором провозглашается допустимость лишь одной версии исторического прошлого и криминализуется или, в лучшем случае, маргинализируется любая «мнемоническая оппозиция».
Как стало возможным, что в стране, в которой в 1991 г. проходили пятисоттысячные демонстрации в поддержку независимости Литвы, сносились памятники Дзержинскому, принимались законы о реабилитации жертв политических репрессий и репрессированных народов, которая передала Польше документы, изобличающие вину советского руководства в катынском преступлении, через тридцать лет уничтожаются памятники репрессированным полякам и литовцам, устанавливаются десятки памятников Сталину, а президент этой страны в интервью американскому журналисту настаивает на вине Польши в развязывании Второй мировой войны (Польша, якобы, «вынудила» Гитлера напасть на неё)?
Москва, 14 января 1991 года
Памятник Дзержинскому на Лубянской площади, Москва, 1991 год
Галяшор, 2017 год
Галяшор, апрель 2023 года
Разумеется, ответ на вопрос об условиях возможности войны, начавшейся в конце февраля 2014 года и развернувшейся в конце февраля 2022, не может быть получен лишь на основании анализа «политик памяти». Для полного, комплексного анализа таких условий необходимо, к примеру, принять во внимание две «чеченских войны» и связанный с ними уровень жестокости, в т.ч. по отношению к гражданскому населению — а вместе с тем и опыт игнорирования этих преступлений «широкими народными массами» в России. Опыт, формирующий массовую этическую позицию, выражаемую циничной максимой «избегания»: «зачем думать и говорить о неприятном?.. да к тому же – опасном!». Тем не менее, не говоря уже о том, что в России всякое публичное высказывание о историческом прошлом приобретает характер политического высказывания и споры о «исторической роли» Ивана Грозного или Сталина — это в действительности споры о том, в праве ли государство обращаться со своими гражданами как с расходным материалом, сама по себе смена мнемонических режимов демонстрирует устойчивую корреляцию событий «общеполитической» и «мнемонико-политической» истории. Замена памятника Дзержинского на Лубянке Соловецким камнем и принятие закона о реабилитации жертв политических репрессий (октябрь 1991 г.) непосредственно связаны не только с общим движением к переосмыслению событий советского прошлого в годы т.н. «Перестройки» и образованием «Мемориала» как массового «движения совести», но и с поражением путча ГКЧП в августе 1991 года. Аннексии Крыма и началу российской агрессии против Украины предшествовали знаковые события в политике памяти: празднование 75-летия Усольлага в 2012 году и начало «рейдерского захвата» провластными институциями общественного музея истории политических репрессий «Пермь-36». Аналогично начало полномасштабного вторжения в Украину предварялось серией событий в истории политик памяти, общий анализ которых позволял ещё в 2020 году делать обоснованный вывод о том, что общественное мнение в стране готовят к полномасштабной войне. На этих последних событиях десятилетия, предшествовавшего началу полномасштабного вторжения, мне сейчас хотелось бы остановиться несколько подробней.
Первые признаки того, что прокремлёвские элиты обращают внимание на поле публичной истории и пытаются использовать его как мобилизационный ресурс, относятся ещё к 2009 году, когда при президенте РФ создаётся т.н. «Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России», возглавлявшаяся Сергеем Нарышкиным, нынешним главой службы внешней разведки. Просуществовала она недолго; однако c деятельностью этой комиссии связана попытка разработать и внедрить «единый учебник истории». Тогда, в 2011-12 годах, эта попытка встретила мощное противодействие научного и особенно педагогического сообщества; вместо «единого учебника истории» был предложен «историко-культурный стандарт». Однако, как показывает анализ школьных учебников истории, изданных накануне 2014 года (проект «Разные войны»), в них достаточно ощутимым становится тренд к возвращению к советским формулировкам и оценкам событий новейшей истории.
Кроме того, ещё в 2011 году, за три года до начала т.н. «гибридной войны» России против Украины разрабатываются дискурсивные формы, которые тремя годами позже, при начале российской агрессии против Украины, оказались использованы военной пропагандой. Эти дискурсивные формы связаны, в первую очередь с официальным нарративом Второй мировой войны («Великой отечественной войны», в официальной российской терминологии), и «Великой Победы» (подробней см. Михаил Габович, ред. Памятник и праздник: этнография Дня Победы, М. 2020).
Позволю себе продемонстрировать короткий видеофрагмент записи военного парада на Красной площади, проводившегося 7 ноября 2011 года: отрезок с 16:08 до 17:43.
С кем «готовы» сражаться те солдаты в зимней военной форме образца 1941 года, которые, словно продолжая движение кинохроники, 7 ноября 2011 г. выходят из-под огромного экрана? Кто их враг? — Для всех советских и многих постсоветских людей ответ был бы очевиден: это «фашисты». Но кто может играть роль фашиста в официальной публичной риторике ноября 2011 года? — Сейчас в это трудно поверить, но в те времена риторическая фигура «фашиста» была пустой. Ещё не было ни официального антивестернизма, ни, тем более, антиукраинизма. С другой стороны, в советской традиции риторическая фигура фашиста использовалась чрезвычайно широко как универсальная пустая форма с единственный значением «враг». В силу этого она по случаю она могла обозначать «югославских оппортунистов», «международных сионистов», «украинских буржуазных националистов» или «американских империалистов».
Весной 2014 года эта риторическая фигура вновь получает конкретное содержание: «фашист» (в национально специфицированной форме «бандеровца») становится обозначением такого украинца, который не желает быть «русским».
Продолжим наш анализ: парад, запись которого мы наблюдали, приурочен к календарной дате 7 ноября. Что означала эта дата для советских людей, мы знаем: для них она была годовщиной главного события всемирной истории — «Великой Октябрьской социалистической революции». Но что она означает для россиян 2011 года? — Не более чем годовщину парада 7 ноября 1941 года. Таким образом, при всём стремлении и претензиях путинских идеологов создать «римейк» Советского Союза, следует отметить, что в начале 2010-х годов происходит создание принципиально нового политического конституирующего мифа, заполняющего пустоту, возникшую с гибелью советского идеологического проекта. Это миф Великой Победы. События, на 46 лет предшествовавшие образованию современного российского государства, в историческом воображении превратились в события, конституирующие современное политическое сообщество. «Избрание» Победы в качестве конститутивного события определяет (помимо прочего) воображаемую неразрывную идентичность с «советским народом». А также — современный политический реваншизм и экспансионизм, которые после 2014 года определяют внешнюю политику России по отношению к государствам, обретшим политическую независимость после распада СССР.
В 2012 году вместо «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России» Кремлём учреждаются две институции, ведущие борьбу за захват поля публичной истории: т.н. Российское историческое общество (во главе всё с тем же Сергеем Нарышкиным) и Российское военно-историческое общество, которое возглавляет известный пропагандист Владимир Мединский.
Конструкты «Великой Отечественной войны» и «Великой Победы» становятся главными идеологическими инструментами для легитимации агрессии против Украины в 2014 году: как было отмечено выше, уже в марте в пропаганде было осуществлено софистическое замещение фигуры украинца фигурой «национально специфицированного фашиста», т.е. «бандеровца». При этом сочетание двух пропагандистских дискурсов «мы [и украинцы] —один народ» и «мы ведём борьбу с фашизмом/Америкой/»глобальным Западом на Украине» приводит, во-первых, к шизоидному расколу образа украинцев в пропаганде, а во-вторых, к актуализации пропагандистских дискурсов времён Холодной войны (как мы видели, фигура «фашиста» активно использовалась для обозначения «американских империалистов» уже тогда). Эффект, который при этом наблюдается, можно назвать эффектом замещающей исторической аналогии. (Добавим, что наряду с отсылками к образам и лексическим конструкциям Второй мировой и Холодной войны, российская пропаганда активно использует лексику и образы, отсылающие к реалиям Российской империи. Благодаря этому пропаганда создаёт эффект замещения: как если бы не современная Россия осуществляла агрессию против суверенной Украины, а Российская империя боролась против «сепаратистов» «Новороссии» и «Малороссии»).
Инструментализация языка и образности «Великой отечественной войны» уже к 2016 г. приводит к возвращению в публичное пространства квазисоветского культа героической смерти, в том числе детской.
Наряду с использованием описанных идеологических инструментов прокремлёвские элиты уже с 2014 года осуществляют криминализацию некоторых форм исторического дискурса — к примеру, при помощи принятого в мае 2014 г. закона «О реабилитации нацизма», карающего за любые публичные высказывания о военных преступлениях Красной Армии и/или советского руководства во время Второй мировой войны.
Апроприация поля исторической памяти осуществляется при помощи «захвата» институций — таких, например, как общественный Музей истории политических репрессий «Пермь-36» (2014) и коммеморативных проектов — таких как «Бессмертный полк» (см. статьи Михаила Габовича и Ивана Куриллы). А вместе с тем — и прямых репрессий против «мнемонических противников»: арест главы Чеченского отделения «Мемориала» Оюба Титиева (2018 г., освобожден в 2019) и главы Петрозаводского Мемориала Юрия Дмитриева (в 2016 г.; до сих пор находится в тюрьме).
Показательный проект, направленный на апроприацию кремлёвским властным дискурсом поля исторического прошлого, но вместе с тем претендующий на конструирование особого типа «субъектности» зрителя — выставка «Россия — моя история».
Историческое измерение легитимации практик государственного насилия можно наблюдать в т.н. «Сталинской баннериане» и в появлении — впервые в российской истории — памятников Ивану Грозному.
Перечень репрессий против хранителей «неудобного прошлого» и форм «обезвреживания» этого прошлого, при глорификации самых одиозных фигур российской истории в 2014-22 гг. можно продолжать и продолжать.
Важно отметить, что в то же время — как бы это ни выглядело парадоксально и странно, — российский истеблишмент продолжал сохранять ниши для существования безопасных для него форм памятования о политических репрессиях советского прошлого: важным условием здесь выступала лояльность исследователей, которые этим занимались, и дистанцированность образа «сложного прошлого» от наших дней. Так, к примеру, несмотря на «рейдерский захват» музея «Пермь-36», в Москве до последнего времени продолжал существовать Музей истории ГУЛАГа, так в 2015 году была принята федеральная программа по увековечению памяти жертв политических репрессий, а в Москве в 2017 году была открыта «Стена скорби» в память о жертвах сталинского терррора.
Поэтому мнемонический режим, существовавший в России с 2014 по февраль 2022 г. можно назвать не только «расколотым», но и «гибридным», по аналогии с той формой военной агрессии, которую Россия в эти годы вела против Украины.
Безусловно, всё это не могло не встречать активного противодействия, в котором участвовали тысячи людей по всей России. Наряду с прежними формами исследовательской, издательской, просветительской и правозащитной работы, в эти годы появляются принципиально новые: проект «Последний адрес», развитие конкурса исследовательских работ старшеклассников «Человек в истории. XX век», цифровые проекты Мемориала, в т.ч. публикация базы данных жертв политических репрессий. В 2014 г. для противодействия милитарно-идеологической инструментализации исторического знания создаётся Вольное историческое общество, с его многочисленными просветительскими и исследовательскими проектами. Из региональных мероприятий такого рода назову Пермские гражданские сезоны, ежегодно проводившиеся Пермским Мемориалом с 2015 по 2020 гг.
Ситуация принципиально меняется поздней осенью 2021 года, за несколько месяцев до начала полномасштабного вторжения в Украину, когда российские власти принимают решение добиваться ликвидации двух центральных организаций общества «Мемориал» — Международного Мемориала и Правозащитного центра «Мемориал». Несмотря на сопротивление и протесты как внутри России, так и за её пределами, при бесчисленных нарушениях положений российского права, Верховный суд РФ настоял на ликвидации этих организаций. Практически сразу после ликвидации Международного Мемориала и Правозащитного центра «Мемориал» начинается полномасштабное вторжение в Украину, принимается пакет законов от 4 марта 2022 года, вводящих военную цензуру, ликвидируются центральные и региональные независимые СМИ. Мнемонический режим принимает характер unified. Те формы инструментализации исторического прошлого для обеспечения поддержки военной агрессии, которые были отработаны на предыдущем этапе, используются сейчас без ограничений. Наряду с ними распространяются новые—зачастую также эксплуатирующие память о «Великой отечественной войне» и представляющие текущую войну с Украиной как её странное продолжение. Начиная с ранней весны 2023 года по всей стране разрушаются мемориалы репрессированным полякам и литовцам, ограничивается доступ к архивам, продолжается разгром отделений Мемориала, оставшихся в России; в тюрьмах оказываются хранители "оппозиционной памяти", выступающие против войны…
К сожалению, на нынешнем этапе эволюции политик памяти в России приходится признать наше поражение. Надеюсь, временное. Что мы можем? Продолжать свою работу, сохранять связи с коллегами, оставшимися в России, хранить и умножать архивы, вести исследовательскую и просветительскую работу — работу ответственности, памяти и понимания.
Алексей Каменских,
Университет Иоганна Гутенберга в Майнце, Ассоциация «Мемориал Пермь — Европа»
